«Тамара-Тамара, благую часть избрала»: как отец Иоанн провидел подвиги схиигум. Фамари
Сегодня, 23 июня 2026 года, празднуется 90-летие со дня упокоения преподобноисповедницы новейшего времени схииг. Фамари, в миру Тамары Александровны Марджановой, монашеская судьба которой тесно связана со св. прав. Иоанном Кронштадтским. По воспоминаниям подвижницы, батюшка провидел ее будущее игуменство и тяжкий крест испытаний за веру.
Грузинская княжна Тамара Марджанова родилась 13 апреля (н. ст.) 1868 года в г. Кварели в богатой семье. Ее мать происходила из знатного рода князей Чавчавадзе и была троюродной сестрой знаменитого общественного деятеля, публициста, а в будущем прославленного святого – праведного Илии Чавчавадзе.
В роду у Тамары Александровны было много военных, как ее отец, а также людей искусства и науки. Родной брат Котэ Марджанишвили (Марджанов Константин Александрович) стал основоположником грузинского театра, а племянник Георгий Элиава был выдающимся ученым-микробиологом. Среди потомков рода – режиссер Георгий Данелия.
Юная княжна рано лишилась родителей – сначала отца, а потом, в 19 лет, и матери, оставшись с младшей сестрой в своем родовом имении.
Тамара собиралась поступать в Петербургскую консерваторию, так как обладала прекрасным голосом и музыкальными способностями. Но все изменила поездка в воссозданный в те годы Бодбийский монастырь – место упокоения рвап. Нины. После смерти матери Тамара вместе с сестрой отправились к родственникам, которые жили в городе Сигнах неподалеку от обители, и на следующий день отправились на службу.
 Бодбийский монастырь в конце XIX века |  Бодбийский монастырь в наши дни |
Во время службы Тамара Александровна тихонько подпевала клиросным. На приехавших юных богомолиц обратила внимание игумения Ювеналия (Ловенецкая). Прежде всего, она спросила, почему они в трауре. Те объяснили: «У нас недавно умерла мама». Потом, весьма удивляясь почти детскому их наружному виду, задала вопрос: «А где вы учитесь?» – и получила ответ: «Мы уже окончили курс».
Посещение Бодбийского монастыря произвело в душе молодой девушки переворот: как впоследствии отмечал духовник схиигумении епископ Арсений Жадановский в своих «Воспоминаниях», Тамара ехала в обитель светской, а домой возвратилась по настроению инокиней.
Поступить в монастырь получилось не сразу: родственники Тамары готовили ей светскую карьеру и не понимали тяги молодой девушки к богослужениям и молитве. Даже после того, как она переехала в обитель, они решили вернуть ее в мир, отправив письмо с просьбой лично явиться в Тифлис, чтобы уладить дела по передаче прав наследства. Доверчивая Тамара только по приезде к родным поняла, что это была ловушка: с того момента она лишилась возможности не только вернуться в монастырь, но и посещать его и переписываться с игуменией Ювеналией, так как все ее письма перехватывались.
В конце концов с помощью матери одной из насельниц Бодбийского монастыря был организован побег, после которого уже никакие угрозы и дальнейшие попытки семьи вернуть девушку домой не увенчались успехом.
Игумения Ювеналия приблизила к себе 20-летнюю послушницу, поместила ее в своей келье, окружила материнской заботой и приучала к различным послушаниям – клиросному, канцелярскому.
Ревность юной послушницы была столь велика, что она по примеру отцов-пустынников решила в прилегающих к обители горах ископать себе пещеру и в ней жить и спасаться.
Уговорившись с такими же, как она, пылкими сестрами, приступила к осуществлению своего намерения. Однако мудрая настоятельница, узнав об этом, запретила своим духовным детям продолжать несоразмерные силам новоначальных подвиги.
При обители была открыта школа для девочек, которая давала ученицам образование почти в объеме женского епархиального училища. Здесь были собраны девочки со всех концов Кавказа, половина учениц содержалась за счет обители. Впоследствии школа была преобразована в Бодбийское училище, которое стало выпускать учительниц для начальных школ.
Однако в первые годы существования монастырь бедствовал. Настоятельница и сестры терпели лишения во всем: недоставало провизии, денег. И в это время произошло первое, заочное знакомство послушницы Тамары с батюшкой Иоанном.
Схиигумения Фамарь вспоминала:
«Однажды, когда особенно ощущался во всем недостаток, мы с матушкой Ювеналией пошли в храм помолиться о ниспослании нам свыше помощи. Стоим и плачем... Вдруг отправляющаяся на почту сестра подает для засвидетельствования повестку на 200 рублей. Деньги оказались от батюшки отца Иоанна Кронштадтского, который писал матушке: «Приимите, посылаю, родная, на крайние нужды двести рублей». Это случилось тем более неожиданно, что до сего времени у нас не было ни знакомства, ни переписки с отцом Иоанном. Очевидно, он сам провидел духом, что где-то на Кавказе, во вновь формируемом женском монастыре сестры бедствуют, и для поддержки их послал свою лепту...».
После этого игумения Ювеналия решила лично поблагодарить его за участие в судьбе обители. В 1892 году состоялась ее поездка в Петербург с двумя послушницами, одной из которых была Тамара Марджанова. Паломницы остановились в Воскресенском Новодевичьем монастыре и планировали совершить поездку в Кронштадт к отцу Иоанну. Но встреча произошла куда более чудесным образом.
Схиигумения Фамарь описала это в своих воспоминаниях так:
«Едва только успели наметить маршрут, как из игуменской прибежали келейные с известием, что к ним приехал батюшка отец Иоанн и, если желаем, сейчас же можем получить у него благословение. Мы поспешили туда, причем у меня сильно билось сердце. В волнении и духовном трепете я спрашивала самое себя: «Неужели мне придется увидеть того отца Иоанна, о котором я так много слышала еще в детстве от своих близких, с восторгом называвших его великим чудотворцем и прозорливцем?...
При словах матушки: «Батюшка, благословите – это мои келейные Ксения и Тамара», – отец Иоанн перекрестил меня, поцеловал в голову и сказал: «Тамара-Тамара, благую часть избрала».
Я была точно во сне от полученного благодатного утешения. Батюшка представился мне необыкновенно веселым, радостным и не простым священником, каких мы привыкли видеть, а одухотворенным, неземным...
Скоро мы перешли в столовую. Тут он... обратился к игумении Бодбийского монастыря с таким требованием: «Дайте мне свои кресты». Та сняла с себя три креста и подала ему, а он стал надевать их на мою шею, причем, держа меня за плечи и поворачивая во все стороны, шутливо говорил: «Вот какая ты у меня игумения – посмотрите на нее!».
Пошутив, приласкав и благословив всех, Кронштадтский пастырь «улетел» от нас... Говорю «улетел», потому что это так и было: он, как ангел, как метеор, не ходил, а поистине «летал», внося всюду небесную, светлую струю...
Долго потом мы сидели вокруг обеденного стола: вспоминая каждое словечко дорогого пастыря. На мой счет все говорили: «Недаром отец Иоанн надел на тебя кресты – знать, быть тебе игуменией, и понесешь три креста», – что действительно спустя много лет и случилось: мне пришлось быть настоятельницей трех обителей и таким образом подъять три тяжелых подвига».
Подвиги будущей матушке действительно пришлось подъять многие, и не только игуменские, но и претерпеть покушение и гонения за веру. Предсказал отец Иоанн будущей подвижнице и схиму: это произошло во время ее второго приезда в Петербург:
«Через два года мы с матушкой опять поехали в Петербург и снова удостоились молиться при служении отца Иоанна в храме Леушинского подворья.
Я уже была рясофорная и только что получила одну тяжелую весть, повергшую меня в большую скорбь до нервного расстройства. Для успокоения души нужен был авторитетный голос. О батюшкином приезде мы узнали слишком поздно, потому и не смогли видеть его накануне и поведать о себе.
Утром по благословению отца Иоанна пришлось кратенько исповедаться у отца Алексия, его племянника, которому я даже обычных грехов не успела сказать. Так, со смущением и сжатым сердцем простояла я всю обедню, думая даже, что батюшка не допустит до Причастия.
В один миг прошла Литургия... Отворились царские врата, пошли причастники. С трепетом подошла и я...
Вдруг батюшка неожиданно кинул на меня взор и, как бы отвечая на мои мысли, весело произнес: «Бог милостив, Бог милостив, Бог все простит».
От этих слов как-то разом стало радостно на сердце, и я почувствовала, что великий пастырь прочел мне разрешительную молитву; градом полились из глаз слезы — слезы благодатные, успокоившие мою смятенную душу.
После обедни отец Иоанн вышел в помещение игумении, и там мы снова стали участницами утешения, какого сподоблялись все, соприкасавшиеся с Кронштадтским светильником.
Он сидел и пил чай, разливая и другим из своего стакана по блюдцам, тут же благословляя поминутно подходивших к нему матерей с детьми и разных лиц, а на высказываемые ими горести и вопросы отвечал назидательными словами.
И удивительно – ничто, кажется, не ускользало от его проницательных глаз. Моя матушка, Леснинская игумения Екатерина и я сидели за столом, не принимая участия в трапезе. Батюшка заметил это и, оказывая внимание, передал нам свою тарелку с пирогом.
Закусив, отец Иоанн прошел в свою комнату; на ходу я обратилась к нему с просьбой принять меня. Он не отказал, взял с собой, посадил, участливо спросил, что меня так беспокоит, и только я ему все высказала – моментально бремя с души моей скатилось, всякая тревога исчезла...
Успокоенная и радостная, я попросила подписать мне его фотографическую карточку. Он с любовию согласился и стал писать: «На благословение послушнице», но вдруг остановился, посмотрел на меня и, улыбаясь, сказал: «Нет, ты не послушница, а ни то монахиня, ни то схимница». При этих словах батюшка зачеркнул написанное «послушнице» и неясно начертал маленькое «с»-«монахине», в общем же вышло «схимонахине».
Много лет спустя, когда мне по Божией милости пришлось принять великое пострижение, я случайно обратила внимание на эту надпись и в ней усмотрела несомненную прозорливость отца Иоанна, более чем за двадцать лет предрекшего мне схиму, в то время как я была еще лишь послушницей».
Постригал Тамару в монашество лично Преосвященный Флавиан, Экзарх Грузии и дал ей такое же имя – Ювеналия – как и у ее духовной матери.
В 1902 году игумению Ювеналию (Ловенецкую) перевели в Москву настоятельницей Богородице-Рождественского монастыря, и вслед за этим вышел указ о назначении сестры Ювеналии (Марджановой) новой игуменией Бодбийского монастыря. Так начало сбываться пророчество отца Иоанна об игуменской судьбе.
Это известие повергло молодую монахиню в такую тоску, что она не находила себе места, ничего не ела и не спала. За 12 лет жизни в обители святой Нины старшая и младшая матушки Ювеналии стали неразлучными, поэтому новые назначения были настоящим испытанием.
«После этого я несколько лет не видела батюшку, вплоть до моего назначения настоятельницей Бодбийского монастыря. Меня возвели во игумению 12 октября 1902 года, а в феврале 1903 года мне уже понадобилось ехать в Москву по делам обители. Как раз в день моего приезда матушка Рождественская, у которой я остановилась, получила от Вознесенской игумении записку следующего содержания: «Если приехала молодая Ювеналия, то приезжайте обе завтра к обедне, у нас служит отец Иоанн Кронштадтский».
Такую приятную неожиданность я сочла за милость Божию, так как мне было в высшей степени утешительно по принятии игуменства первую Литургию в Москве молиться в присутствии великого всероссийского пастыря, тем более что по случаю разлуки с матушкой состояние моего духа продолжало оставаться удрученным, подавленным.
Окончив богослужение, отец Иоанн разоблачился, любезно со всеми поздоровался и, обратившись к окружающим, громогласно заявил: «Позовите ко мне Кавказскую игумению».
Все бросились за матушкой Рождественской, так как батюшка и москвичи знали ее под этим названием.
Старица подошла и отец Иоанн заботливо спросил ее: «Ну, родная моя, ты довольна, что вернулась на родину?» Еще несколько поговорил с ней, а потом сказал: «Позовите и молодую Кавказскую игумению».
Я поспешила на зов доброго пастыря, ласково задавшего мне вопрос: «Ты скорбишь, о чем ты скорбишь?» Не ожидая ответа, отец Иоанн снял с меня камилавку, поцеловал в голову, произнес два-три слова утешения, весьма ободривших мою унывающую душу, и добавил: «Ну иди с миром, мы с тобою еще увидимся».
Из церкви все гости пошли в келию настоятельницы и разместились в большой столовой, батюшке же приготовили отдельно в комнате игумении, куда вошли и мы.
Вблизи отца Иоанна заняли места почетные лица, а я с несколькими московскими игумениями села в сторону. Вдруг батюшка оглядывается по направлению к нам, машет рукой и как бы кого зовет. Никто не догадывался, а лучше сказать, не осмеливался принять это приглашение на свой счет.
Тогда старая келейная Вознесенского монастыря Елизавета, желая вывести батюшку из затруднения, попросту спросила: «Вы кого, батюшка, зовете?» «Да вот маленькую Кавказскую игумению», — ответил тот.
Я моментально подошла.
Батюшка посадил меня рядом с собой; подавальщицы хотели поставить мне прибор, но отец Иоанн сказал: «Не надо, мы с ней будем есть с одной тарелки», – и тут же подвинул свою.
Когда подали сладкое, помню – мусс, он, взявши порцию, разделил ее на три части: две оставил для себя и меня, а одну дал матушке Рождественской, при этом, смотря на нас, заметил: «Чтобы и врозь жилось сладко».
Почти во все время обеда светильник Божий говорил со мной, а чтобы не возбудить в других зависть, громко заявил: «Нужно молодую матушку поддержать; нам с ней о многом следует поговорить». И дорогой батюшка действительно обо всем меня расспрашивал, давая разные советы, и предсказывал то, что вскоре и исполнилось.
Так, благодаря встрече с отцом Иоанном в Москве первые мои шаги по управлению Бодбийским монастырем были удачны, счастливы. Он отнял скорбь, вдохнул энергию, радость, и по его благословению и молитвам все мое [последующее] путешествие в Петербург по делам прошло с большой пользой для меня и обители.
Последний раз близко видела я отца Иоанна в Рождественском монастыре в 1906 году, где он также совершал Литургию. Народу, как всегда, было множество. По окончании службы мы поспешили домой, чтобы встретить батюшку. Я стала у окна и наблюдала, как великого пастыря вели из церкви. Это было что-то неописуемое. Мне думалось — батюшку растерзают: кто ловил его руку, кто тащил за рясу, кто всем своим корпусом протискивался к нему, производя давку. Привели отца Иоанна с расстегнутым воротом, без шляпы, всего мокрого от пота...
Увидала я его в таком виде и воскликнула: «Боже мой, как я испугалась, казалось, Вас совсем по кусочкам разнесут». А он, улыбаясь, взял меня за голову, поцеловал в лоб и сказал: «Ах, ты моя глупенькая, – ведь любовь никогда вреда не сделает. Они меня теснят, они же и оберегают».
За предложенной затем трапезой батюшка был необыкновенно радостен, весел и со всеми приветлив. После обеда прошел он в кабинет и подписал мне свой большой портрет, возведя меня в Ювеналию Вторую в отличие от Ювеналии Первой, Рождественской игумении. Это название так и утвердилось за мной».
Не только батюшка Иоанн, но и другие высокие духовные лица ценили матушку за ее серьезность, деловитость, строго церковное православное направление и безукоризненную монашескую жизнь. Митрополиты Флавиан, Владимир, Макарий, старцы – схиигумен Герман, иеросхимонах Анатолий Оптинский, Алексий Зосимовский и другие – знали ее и относились к ней с глубоким уважением.
Начиналась эпоха революционных потрясений. В 1905 – 1907 годах горцы часто совершали нападения на крестьян, живших в окрестностях Бодбийского монастыря, и игумения Ювеналия брала обижаемых под свою защиту.
В ноябре 1907 года «революционно» настроенные горцы обстреляли экипаж, в котором матушка со своими спутницами возвращалась из Тифлиса в обитель. Кучер, охранник и два монастырских работника были убиты. Находившиеся в экипаже были спасены от смерти заступничеством преподобного Серафима Саровского, которого матушка давно горячо почитала (еще до его прославления) и всегда брала его чудотворный образ в дорогу.
Весть о покушении сильно обеспокоила священноначалие, и уже через десять дней в целях безопасности игумению Ювеналию перевели в Москву и назначили настоятельницей Покровской общины. Насельницами общины были сестры милосердия, служившие безвозмездно больным в мирное время и раненым во время войны. В это время игумения Ювеналия сблизилась с княгиней Елисаветой Феодоровной и даже по ее просьбе отдала свою самую большую святыню – икону преподобного Серафима, которую та попросила для больного цесаревича Алексея.
Жизнь в Москве и обязанности настоятельницы Покровской общины тяготили матушку Ювеналию, так как сильно отличались от монастырского уклада обители святой Нины в Грузии. Спустя недолгое время она решает поселиться близ Сарова, чтобы быть ближе к местам духовного подвига своего небесного покровителя.
Ее чудесное спасение по молитвам к преподобному Серафиму произошло в день памяти иконы Божией Матери «Знамение», скорее всего, поэтому мать Ювеналия избрала Серафимо-Понетаевскую обитель для дальнейшей жизни, ведь в ней одновременно почитали и преподобного Серафима, и чудотворную Понетаевскую икону «Знамение», а затем получила благословение на строительство скита.
В скиту часто гостили будущие священномученики: владыка Арсений (Жадановский) и архимандрит Серафим (Звездинский), который вскоре стал епископом Дмитровским.
По совету старцев игумения Ювеналия написала прошение митрополиту Макарию (Невскому) о пострижении в схиму, которое совершилось в 1916 году с именем Фамарь.
Схиигумения Фамарь управляла Серафимо-Знаменским скитом вплоть до 1924 года, когда он был закрыт. Она внимательно следила за жизнью скитянок, сама показывала во всем пример строгого пустынножительства. При закрытии скита ликвидаторы были поражены бедностью изымаемого имущества: священные сосуды были деревянные, драгоценных риз на иконах не было.
Насельницы скита разъехались в разные места. Некоторое время схиигумения Фамарь жила в Марфо-Мариинской обители, затем, после ее закрытия, перебралась в село под Серпуховом. После матушка нашла небольшой домик в поселке Перхушково и вместе с оставшимися при ней сестрами восстановила там монашескую жизнь. За молитвой и помощью к схимнице обращались многие люди, так что ее пребывание в поселке не осталось незамеченным для представителей безбожной власти.
В 1931 году схиигумению Фамарь арестовали и отправили в ссылку в Сибирь. Несмотря на старания ее брата, знаменитого в то время режиссера и актера театра и кино Котэ Марджанишвили, вызволить ее не удалось.
И без того слабое здоровье было подорвано, развился туберкулез, но она продолжала молиться и стойко переносить тяготы испытаний, оставаясь светильником Христовой веры для людей вокруг.
Спустя три года исповедница вернулась из ссылки и поселилась в домике на станции Пионерская, где продолжала принимать людей. Через два года, 23 июня 1936 года, схиигумения Фамарь мирно почила о Господе.
Ее отпевал епископ Арсений (Жадановский) в том же домике, где она жила, а похоронили ее на Введенском кладбище в Москве, рядом с могилой отца Алексия Мечева.
Спустя 75 лет после закрытия Серафимо-Знаменского скита там начала возрождаться монашеская жизнь. 15 января 1999 года, в день зимней памяти преподобного Серафима Саровского во вновь открытой обители было совершено первое богослужение.
Серафимо-Знаменский скит22 декабря 2016 года Грузинская Православная Церковь прославила схиигумению Фамарь (Марджанову) в лике святых. Через год, 28 декабря, Русская Православная Церковь также внесла преподобноисповедницу Фамарь в свой месяцеслов.
13 июня 2018 года на Введенском кладбище состоялось обретение ее мощей и торжественное перенесение в возрожденный Серафимо-Знаменский скит, где они почивают ныне.
сайт Богородице-Рождественского монастыря, портал «Монастырский вестник».
Фото источников и сообщества «Иное житие».
