Два дня назад наш город отмечал День Победы. Да-да, это не опечатка. День полного освобождения Ленинграда от фашистской блокады называют ленинградским Днем Победы. Этому дню предшествовали 872 дня страшных испытаний. 

Старшее поколение рассказывает, что после окончания Великой Отечественной войны слово «ленинградец» было синонимом величайшей силы духа. Нам, к счастью, не понять до конца, что чувствовали взрослые и дети, когда один из самых прекрасных городов на планете превратился в долину смерти. 

Об этом рассказ участника общины «Живое слово» Леонида Патракеева. Автор назвал его «Надрыв», но кроме надрывающей сердце трагедии глазами ребенка в рассказе есть и светлая надежда на живую энергию памяти, которая найдет сосуд для себя, чтобы сохраниться в поколениях. Сегодня наш долг – просто помнить, потому что совсем скоро свидетелей одной из самых трагических страниц истории человечества не останется, и хранителями памяти станем мы.

Надрыв

В коридоре больницы районного городка было пусто. Сергей вошел в ординаторскую и присел к столу. Тяжелых больных не было, и дежурство обещало быть спокойным. Сергей снял с шеи стетоскоп и попросил медсестру, принесшую медкарты:

– Катя, заварите, пожалуйста, чай.

– Хорошо, Сергей Николаевич, – она взяла чайник и вышла из комнаты.

Сергей встал из-за стола и подошел к окну. За ним осенний ветер срывал с деревьев пожелтевшие листья. Ровно пять лет назад, таким же осенним днем Сергей приехал сюда на работу молодым специалистом по специальности врач-терапевт.

Открылась входная дверь, вошла медсестра и стала заваривать чай.

– Сергей Николаевич, – обратилась она к врачу, расставляя чашки, – Васильев из 15 палаты просил зайти.

– Хорошо, – кивнул головой Сергей, – зайду чуть попозже.

Петр Иванович Васильев поступил в больницу с пневмонией месяц назад и сейчас уже готовился к выписке. Поговорив с ним в первый раз, Сергей вдруг ощутил какую-то необъяснимую симпатию к этому человеку. Сергей никогда не думал, что незнакомые люди с настолько большой разницей в возрасте могут испытывать потребность друг в друге. 

С больными Сергей старался быть официальным, не выходя за рамки отношений врач – пациент. Но здесь он ничего не мог сделать. Сергея тянуло к этому человеку, хотя он и старался это скрывать.

Петру Ивановичу было за шестьдесят. Жил он один, жена умерла несколько лет назад, взрослые дети разъехались, и никто его в больнице не навещал.

Допив чай, Сергей прошел по отделению и зашел к Васильеву. Двух его соседей сегодня утром выписали, и Петр Иванович в палате был один.

– Сережа, – обратился он к врачу. Петр Иванович позволял себе это, когда они были одни. – Я приехал в этот город в середине восьмидесятых, когда после службы в армии вышел в отставку. Дом, где я сейчас живу, мы нашли почти сразу. Хозяин, пожилой человек, умер, и дом продавала молодая женщина, его дочь. Жила она далеко, торопилась уехать и продавала дом со всем имуществом. Переехали мы и стали это имущество разбирать. Ничего особенного там не было, но попалась мне одна тетрадка.

Это был дневник мальчишки, живущего в блокадном Ленинграде. Многие страницы в нем были испорчены, уцелела только середина, да запись в конце. То, что можно было разобрать, я прочитал.

Помню чувство боли и сострадания, которое охватило меня. Особенно поразила меня запись о погибшей девочке, лежавшей на парапете набережной Невы. Потом убрал я эту тетрадку в стол и долгое время не трогал. А лет за пять до того, как жена умерла, в сентябре ездили мы в Ленинград, он тогда уже Петербургом стал. Ходили с экскурсией по городу, гид рассказывала про блокаду, стояли на набережной, и я положил руки на парапет. И вдруг я ощутил ими холод промерзшего камня и увидел лежавшую рядом мертвую девочку, а по Неве, скованной льдом от проруби, на набережную поднималась цепочка людей.

Все это длилось какое-то мгновение, никто ничего не заметил, и только жена, увидев мое лицо, испуганно спросила, что со мной. Через несколько дней мы вернулись домой, и я снова взял в руки тетрадь, перечитывая и проживая все заново. Посмотрев на календарь, я вдруг понял: все произошло со мной 8 сентября, в день начала блокады Ленинграда. 

Это острое чувство сопричастности продолжалось несколько дней, потом утихло. Какое-то время я еще думал об этом, стараясь понять, что произошло. Обострилось все опять в день полного снятия блокады 27 января. Мне трудно описать словами, что я чувствовал. Это сопричастность к какому-то пронзительному и огромному сплаву горя, слез, боли, отчаяния и в то же время веры и надежды, что пережили эти люди. И опять через несколько дней все стихло.

С тех пор два раза в год ко мне приходит обострение этого чувства. Как человек рациональный, я пытался объяснить себе, что происходит. И знаешь, до чего я додумался? Если представить все то, что они пережили, в виде какой-то неизвестной нам энергии – а энергия не исчезает, а только превращается из одной формы в другую, – то, возможно, энергия боли, горя, слез, отчаяния, надежды и веры не исчезла, а превратилась в энергию памяти. И эта память находится рядом с нами, живя в отдельных людях, и обостряется в определенные моменты для ее сохранения.

Петр Иванович помолчал немного и продолжил.

– Я к чему тебе это рассказываю. Решил я уехать отсюда к сестре в Белоруссию. Она давно меня зовет. Сергей, я хочу отдать тебе эту тетрадь. Перед отъездом я принесу ее в больницу.

Сергей смотрел на Петра Ивановича. Странное чувство от услышанного заполняло его, но не было в этом чувстве ни удивления, ни отторжения.

– Хорошо, – сказал Сергей, – приносите.

Через несколько дней Петр Иванович с Сергеем стояли у входа в больницу.

– Завтра я уезжаю, – сказал Петр Иванович, – вот, принес тетрадь. Он передал Сергею сверток, завернутый в газету.

– Берегите себя, – вздохнув, произнес Сергей.

Они посмотрели друг на друга и обнялись, как это делают перед расставанием близкие люди.

Вечером, придя домой, Сергей развернул сверток. Перед ним лежала ученическая тетрадь с плохо сохранившемся на обложке портретом Максима Горького. Действительно, многие листы были испорчены, и только некоторые можно было прочитать.

25 ноября 1941 года.

Второй день в доме нет воды. Если не появится до конца дня, завтра придется идти на Неву. Хорошо, что лежит снег, можно будет взять санки. Поставлю на них два ведерка и потихоньку довезу.

26 ноября 1941 года.

Ближе к вечеру ходил за водой. Возвращался в темноте. Забыл прицепить значок «светлячок»* на пальто и у ворот дома столкнулся с соседкой Натальей Петровной. Она тоже была без значка. Одно ведерко опрокинулось. Было так обидно. Наталья Петровна не удержалась и упала на снег. Хотел помочь ей подняться, но не смог. Она сказала, что полежит немного, отдохнет и пойдет домой. С трудом донес ведерко с водой до квартиры.

27 ноября 1941 года.

Днем выходил во двор. У ворот увидел замерзшую Наталью Петровну. Она так и не смогла подняться. Ругаю себя, что не помог. 

29 ноября 1941 года.

Сегодня мне исполнилось 10 лет. Мама дежурит в госпитале и прийти не смогла. Бабушка поздравила и дала каким-то чудом сохранившийся кусочек шоколадки. Поделил его пополам. 

1 декабря 1941 года.

В нашей парадной остались я с мамой и бабушкой и соседка Нина, что вместе с мамой работает в госпитале. Мама редко бывает дома, когда приходит – всегда приносит что-то из еды. 

3 декабря 1941 года.

Вечером пришла Нина. Сказала, что когда шли из госпиталя домой, начался обстрел, и маму убило осколком снаряда. Передала две плитки столярного клея, что несла мама, и ее сумочку с карточками. Бабушка плакала, а у меня слез не было.

4 декабря 1941 года.

Сегодня ходил за водой. Беру одно ведерко, два не довезти. Перед моим приходом был артобстрел, погибли люди, идущие за водой. Погибших сложили на набережной, а девочку лет пяти положили на парапет. Она в зимнем пальто, платком обвязана, на ногах валенки. Из-под платка волосы на ветру шевелятся. Проходил мимо – лицо спокойное, словно спит.

6 декабря 1941 года.

Без мамы нам совсем плохо. Теперь будут только две карточки: детская и иждивенческая. Не проживем. Вечером пришла Нина, сказала, что скоро детей сотрудников госпиталя будут эвакуировать, может, получится меня пристроить. 

7 декабря 1941 года.

Ходил за водой. Пришел домой из последних сил. Погибших при обстреле занесло снегом, а девочка так и лежит у Невы на парапете, только валеночки у нее с ног кто-то снял.

9 декабря 1941 года.

Сегодня умерла бабушка. Никуда не ходил.

10 декабря 1941 года.

Лежал в кровати. Пришла Нина и растолкала меня. Затопила буржуйку, покормила горячим жидким супом. Сказала, что завтра отведет меня на сборный пункт. Приготовила документы. Осталась ночевать.

Далее прочитать было невозможно. В конце тетради была еще одна запись, сделанная другим почерком.  

«Эта тетрадь попала ко мне во время эвакуации. Меня, девятилетнего, с мамой отправили на Большую землю. Машина, что везла нас через Ладогу, провалилась под лед. Рядом со мной сидел мальчик, прижимавший к груди сумку. Мама пыталась меня вытолкнуть на лед, но не смогла и утонула. Я держался рядом с мальчиком, он ушел с головой под воду, я тянул его за сумку, но ремешок порвался, и он не выплыл. Меня достали из воды, сумка была в руках, так и оставили, посчитав, что это моя. 

Уже позже в детском доме, придя в себя от всего пережитого, я прочитал записи, что сохранились. В сумке еще нашел свидетельство о рождении, но ни имени, ни фамилии разобрать было невозможно. Я не знал, что делать с тетрадью, и оставил ее у себя».

Сергей с трудом возвращался в тепло и уют своей квартиры. Он был еще там, в блокадном Ленинграде, слышал звук метронома и видел убитую девочку, лежавшую на парапете.

Всю следующую неделю Сергей думал, что делать с тетрадью. В один из дней к нему на прием пришла Вера Васильевна, которая работала директором местного краеведческого музея. Выслушав рассказ Сергея, она предложила передать тетрадь в музей и пообещала, что отдаст ее специалистам, которые попробуют восстановить записи.

Через день Сергей принес тетрадь и отдал ее Вере Васильевне. В середине января она позвонила Сергею и пригласила его в музей.

Вера Васильевна встретила Сергея у входа и провела в зал. У окна стоял стенд, на котором была надпись «Страницы блокадного дневника». Под стеклом в центре лежала раскрытая тетрадь, а рядом на небольших листках были разложены копии записей.

– Специалистам удалось восстановить еще несколько страниц, – сказала Вера Васильевна. – И самое главное – удалось прочитать имя мальчика. Его звали Витей.

Сергей смотрел на дневник, не сгоревший в огне блокады, не утонувший в ледяной воде Ладоги, и думал, о том, что память убить невозможно.

Через несколько дней наступил День полного снятия блокады Ленинграда. В городке не намечалось заметных событий, лишь в школе и в музее провели памятные дни.

В ночь на 27 января Сергею снился блокадный Ленинград, а днем к нему пришло то чувство сопричастности и душевного надрыва, о котором рассказывал Петр Иванович. Сергей выполнял свои обязанности, разговаривал с людьми и одновременно был в блокадном городе, шел рядом с еле идущими по снегу людьми, слышал разрывы снарядов и видел девочку, лежавшую на парапете. Он чувствовал их боль и страдание, горе и отчаяние, веру и надежду. Сергей словно стал одним из них.

После работы он пришел в музей. У стенда стояла группа школьников. Вера Васильевна рассказывала о блокаде, и, слушая ее, Сергей вдруг понял, что та сила, которая не дает наступить забвению, выбрала его и доверила быть хранителем памяти.

Январь 2026 года.

*«Светлячок» – фосфоресцирующий значок, прикреплялся к одежде и помогал передвигаться в полной темноте. Аккумулировал свет от любого источника, а затем излучал его в течение 5-6 часов.