«С войной покончили мы счеты», – поется в одной из знаменитых песен Булата Окуджавы о войне. Во времена ее создания так действительно казалось, пока были живы ветераны-фронтовики, а наша страна была могущественна на международной арене. Никто не осмеливался оспаривать подвиг советского народа, сам же народ в силу сохранявшегося христианского духа был готов, несмотря на причиненное зло, человечно относиться к побежденным. 

Но по мере того, как старели и уходили из земной жизни ветераны, все усиливались попытки лишить нас исторической памяти. Это делалось разными способами: обесцениванием подвигов, прямой клеветой и уравниванием советского и гитлеровского строя, попытками возложить равную ответственность на СССР за начало войны. Даже в нынешний год 80-летия Победы росло бессильное беснование в странах, которые действительно ответственны за гибель миллионов наших граждан – как при прямом участии, так и косвенном. 

Сегодня 22 июня, день начала Великой Отечественной войны, День памяти и скорби. Памяти о подвиге и скорби о павших. Наш народ пролил слишком много крови и слез до дня победного салюта, и мы не имеем права отдавать нашу память и нашу честь на поругание.

Рубрикой «Наш бессмертный полк. Живые свидетели» мы пытаемся внести свой вклад в сохранение памяти о военных днях и послевоенных лишениях. Чаще всего это воспоминания детей войны, живших в разных концах Советского союза. Всех их объединяет одно: это истории ветеранов и их потомков, мирных жителей, у которых война украла слишком много – детство, здоровье, родных. 

Сегодня познакомим вас с воспоминаниями мамы одной из насельниц нашего Иоанновского монастыря. Татьяна Николаевна Бисеркина живет в Иоанновской обители. Встречу с ней организовала ее дочь, мать Фаина. В светлой просторной мастерской, где мать Фаина несет монастырское послушание, мы и беседуем. 

Героиня нашей публикации немного смущается, что приходится позировать для фото – ведь на столе уже лежит стопка фотографий до– и послевоенного времени. На фотографиях она сама и ее родные. Предлагаю познакомиться и начать диалог с этих фотографий. 

Татьяна Николаевна родилась 15 марта 1939 года – то есть, на момент начала войны ей было чуть больше двух лет. Тем пронзительнее свидетельство ребенка, у которого было отнято детство.

Детские воспоминания

– Что Вы помните с самого раннего детства?

– Все мои родные и я родились в деревне Ерлыково Козельского района Калужской области, и там жили. 

– Это тот самый исторический Козельск, который Батый брал… А в Великую Отечественную как жили козельчане? 

– До войны мы жили в деревне – папа, мама и трое детей. У папы был еще старший сын, он уехал в Москву к родственникам, выучился на шофера. А у меня было два родных брата – один 1929-го, другой 1930 года рождения. 

Папа происходил из большой, дружной, работящей крестьянской семьи. Их было пять братьев и сестра. Все приходили друг к другу на помощь, по весне сеяли зерно, сажали огород – все, что нужно, сообща. Осенью собирали урожай, и братья уезжали на заработки на Донбасс. Работали шахтерами, там рабочие руки требовались всегда. 

– У нас и лошадь была, и корова, отец сам построил хороший дом, с сыновьями они обсадили всю усадьбу елками. Но работать папе становилось все тяжелее. Родные поддерживали, помогали. 

г. Козельск, 1946 год. Евдокия Ивановна с тремя детьми. Слева – сын Александр, 17 лет, при освобождении Козельска сразу сбежал на фронт. Сзади сын Николай, 16 лет, остался с матерью за старшего в семье.

– А как же семья жила? 

– Мама ушла в город на заработки. Там жили ее родители и семья младшего брата. К этому моменту как раз я родилась, а мои братья Александр и Николай закончили четвертый и третий классы сельской школы, нужно было продолжать образование в городе. 

Мама устроилась на молокозавод в Козельске, поселились у ее родителей.

– То есть вы все уехали из деревни в город? А отец остался один? 

– А он говорит: куда я из своего дома, кто меня в городе ждет? Там свои семьи. Мама уехала только потому, что жить на что-то надо было и ребят учить. И она, значит, сначала работала на молокозаводе, а потом перешла работать в Райпотребсоюз. Это контора, которая, как я поняла, вела учет всего того, что колхозы сдавали государству. Устроилась уборщицей, на первом этаже конторы ей дали комнату. Жили в центре Козельска, улица Ворошилова, точно помню. Школа тут была рядом. Бабушка с дедушкой – на другом конце города.

– А Вы в детский садик ходили?

– Только после войны ходила. 

– Конечно, пока об этом официально не объявили по радио, никто не думал, что случится такая страшная война. Где-то там в верхах, конечно, знали, что немцы уже и Францию заняли, и Польшу, а народ-то, население сельское, что они знали? И газет тогда особо не читали. 

Буквально через день после начала войны уже над нами полетели самолеты. В основном, летели на север – на Калугу и на Москву. И тут уже все стало понятно, потому что были слышны разрывы – пока непонятно где, но было слышно. 

Первые дни войны

– А в Козельске были военные объекты? Вас бомбили? 

– Крупных предприятий или важных железнодорожных станций в Козельске не было. Всего одна железнодорожная ветка, и то не основная, не на Москву. А вот Сухиничи, которые чуть западнее, бомбили сильно, как и Калугу.

– Говорят, Гитлер рвал и метал, узнав о том, что его опередили. 

– Однажды мы с братом сидели у железнодорожной насыпи – в Козельске железная дорога проходит прямо по центру города. А рядом – городской сквер и кинотеатр. Все и сейчас так же, в общем, осталось. И вот мы сидели с братом Колей, который был на девять лет меня старше, и ждали маму. 

И вдруг через рупор – тогда ведь на улицах рупоры были – объявляют: «Граждане, воздушная тревога!». Мы уже знали, что в таких случаях нужно прятаться. Рядом с кинотеатром было убежище в подвале двухэтажного дома – туда мы и побежали. Коля меня обычно носил на плечах, как рюкзак, я была худенькая.

И тут мы услышали, как гудят самолеты. Они летели низко, прямо на бреющем полете. Можно было даже лицо летчика видеть. 

Мы едва успели вбежать в подвал, но там уже все было забито людьми, и мы встали на лестницу, прямо на верхнюю ступеньку. Вдруг бомба падает прямо на этот дом! Немцы, видимо, поняли, что здесь убежище, так как сюда много людей бежало. Им же все было видно с самолетов. 

От взрывной волны стены дома рухнули в подвал, и всех, кто там был, завалило досками и кирпичами. А нас потоком воздуха выкинуло на улицу. Мы же маленькие, худенькие… 

Так мы остались невредимы, слава Богу. А в подвале люди кричат: помогите, задыхаемся. И мы увидели, что откуда-то подбежали саперы и начинают раскапывать, спрашивают, кто живой остался. 

Коля понял, что самолеты сейчас пойдут на второй круг, и мы побежали через речку на окраину к дому бабушки. Только мы пробежали мост над речкой Другузкой – самолеты нас догоняют!

Тогда Коля побежал с крутого берега в низину – там стояли одноэтажные деревянные домики, среди которых можно было спрятаться. Юркнул под навес, встал к стене дома, собою меня закрыл… Самолеты пролетели мимо. Если бы немцы увидели, что мы бежим, они бы, конечно, нас расстреляли. 

В это время к кинотеатру прибежала мама. А там раскапывают подвал, ищут своих родных. Мама рассказывала: «Плачу и сама голыми руками копаю». Ей какой-то мужчина говорит: «Я видел здесь мальчика с девочкой, они убежали». И она поняла, что мы побежали к бабушке. И тоже к ней прибежала, слава Богу. 

– А мамина работа изменилась с началом войны, на военные рельсы перешла?

– Нет, там ничего военного не было, это контора сельскохозяйственных продуктов. Но когда началась война, у них появилась важная задача вывезти документы. Все городские предприятия, конторы, педучилище, школы вывозили свои документы, чтобы не достались немцам.

– В тыл вывозили? 

– У нас большак (прим. – широкая мощеная дорога) был только на Калугу, Калуга – это областной центр, направление на север, то есть, на Москву. А туда рвались немцы. 

У мамы в конторе был очень хороший директор. Он и руководил вывозом документов этой организации. С ним были жена и маленькая дочка. Одну телегу уже нагрузили коробками, узлами и только собрались уезжать со двора – вдруг падает бомба! Конечно, не во двор, она бы всех нас разнесла, но где-то рядом. И осколком от нее жене директора практически отрезало ногу. Ее спешно перевязали, высадили с телеги, видимо, какую-то другую лошадь нашли, чтобы отвезти ее в госпиталь. 

Директор поехал с женой и дочкой в больницу, а маме сказал: «Бери телегу, вези документы». И мы поехали с этим грузом. Приехали в соседнюю деревню, разгрузили. Директор, наверное, заранее договорился, чтобы нас приняли. Но в конторе еще оставались документы, и мама поехала назад. 

Мы сидим, ждем маму. Нам навстречу едут подводы таких же беженцев. Вдруг на этой же дороге со стороны Козельска появляется отряд мотоциклистов в огромных шлемах. Немцы! 

Люди с подводами ничего не понимают, съезжают с дороги, немцы их обгоняют, и люди бегут уже не от немцев, а за немцами. По-моему, в Стрельне похожее происходило, когда еще ходил трамвай, люди ехали на работу, а навстречу трамваю ехали немцы. И люди из трамвая наблюдали, как немцы занимают город. Так же и здесь. Люди стоят, не знают – то ли прятаться, то ли не прятаться, и куда же теперь эвакуироваться. Позади немцы, и впереди тоже немцы. Так Козельск оказался под оккупацией.

Немцы в городе

— И вот, значит, они проехали мимо, очень быстро. Не стреляли, никого не хватали и не убивали. Видимо, это был десант, который очень спешил на Москву, было не до нас. 

Но следующая группа уже пришла занимать город. Мы увидели, как из-за холма по железной дороге шел отряд немцев в касках, в серых своих шинелях, с винтовками. Козельчане стояли на другом берегу и смотрели, как немцы шли маршем ровной, четкой походкой. Через некоторое время они пришли и к нам в дом: «Матка, матка, партизан, партизан». 

– А существовало ли на самом деле партизанское движение? 

– Я не знаю. Кажется, нет. Потому что немцы вели себя в городе уверенно. У них была разведка, и они наверняка знали, есть ли войска в городе, есть ли партизанское движение. Война настолько быстро подкатилась, что, видимо, партизаны появились уже позже.

Немцы заняли весь верхний этаж бывшей маминой конторы, а мы остались в своей комнате внизу. Там отдельный такой коридорчик был. Нас не трогали и, видимо, среди них не было карателей. Мы не слышали, чтобы, например, кто-то повешен был или расстрелян. Но любопытствовали, конечно. Расспрашивали: «Где твой муж? Воюет?». Мама отвечала: «В деревне», – и показывала знаками, что у него сломан позвоночник, и он ходит с палочкой.

Нашу деревню Ерлыково немцы не заняли. Всего 20 километров от Козельска, а немцев там не было. Эта деревня осталась у них за спиной, когда они наступали от Сухиничей на Калугу. И мама в какой-то момент решила, что мне будет лучше пожить там, в более спокойной обстановке. Прорвалась через немецкие блокпосты, объясняя, что везет заболевшего ребенка к родственникам, а затем вернулась в оккупированный Козельск, и некоторое время семья жила в разлуке.

–А нельзя было всем уехать в деревню? 

– А жить-то на что? Коровы не было, лошади не было. Отцу помогали выживать два моих дядьки, которых тоже не мобилизовали по здоровью.

Послевоенное детство

— Как только ушли немцы и пришла советская власть, сразу открылся военкомат. И вот мой старший брат Саша пошел туда в 13 лет. Мама так боялась, что он уйдет на фронт, рыдала, плакала, умоляла. «Нет, пойду воевать», – был непреклонен брат. Но на фронт его и таких же тринадцатилетних мальчишек все-таки не послали, а отвезли на Урал для работы на оборонных заводах. И там, в Магнитогорске и Челябинске, они точили снаряды, детали к станкам – выполняли хорошую взрослую норму. 

А я стала ходить в садик, потом в школу. Из-за недостатка питания в ранние годы была сама маленькая и худенькая. В общем-то из-за этого так и осталась миниатюрной.

В 1944-м, когда выгнали немцев с нашей земли и не нужно было уже детям точить снаряды, Саша приехал, ему 15 исполнилось. Такая радость была! Он сразу пошел на работу на механический завод. И сейчас этот завод существует, кузова для фургонов делает. Их часто можно в Москве на улицах видеть, белые кузова с надписью «Козельск».

– А младшему братику пришлось работать в войну?

– Нет, он закончил в 1943-м, как открылись школы, семь классов и пошел работать на тот же механический завод плотником-столяром. Очень хороший был мастер. А потом, когда им пришло время служить срочную, оба выучились на шоферов. Старший служил в ГДР, а младшего – на Западную Украину отправили. В то время там еще орудовали бандеровские банды.

Однажды наши мальчишечки попали в болото, где их окружили бандеровцы. И они лежали на льду три дня, пока не подошло подкрепление. Их сразу прямиком в госпиталь, потому что они были сильно обморожены. После возвращения из армии брат еще долго долечивался. 

– А как Вы встретили День Победы? Как возвращались наши воины, помните? 

– Помню, из детского сада мы шли, и вдруг на улице услышали голоса: «Победа! Победа!». А я еще даже не знала, что это слово значит, но понимала: это что-то хорошее, веселое. Откуда-то набежали люди, все кричат, нам флажки откуда-то раздали, и мы шли, махали флажками. Когда воины возвращались, помню, взрослые так радовались, встречали. 

– Нет такой семьи, которой бы не коснулись военные потери. Наверное, и Ваша не исключение?

– Да, много родственников. Дедушка – отец отца. Два маминых брата. Двоюродные, троюродные. В Ерлыково все семьи были многодетными – минимум три-четыре ребенка, а то и девять. И, конечно, сыновья пошли все на войну, и обязательно кто-то погиб. Я родилась поздно по сравнению со своими двоюродными и троюродными братьями. Поэтому для меня это были уже взрослые мужчины, которых я мало знала.

Мамин двоюродный брат, мельник, вернулся с войны, после ранения у него нога не сгибалась. Его сразу на мельницу взяли, потому что рабочих рук-то было мало, тем более, тех, кто бы умел управлять мельницей, жернова точить и производить такой важный продукт.

– Вы упомянули, что старший брат служил срочную в ГДР. Он что-нибудь рассказывал о Германии, как находили общий язык с немцами? Все ведь было еще очень свежо…

– Рассказывал, что там были какие-то молодые девушки, которые по-немецки умоляли, чтобы их забрали в Советский Союз – то ли местные, то ли угнанные в плен дети, которые выросли и уже не помнили русский язык. Но наши солдаты опасались с ними общаться, так как не понимали, что это за девушки, откуда. Эти бедолаги и сами не знали… 

— А вы слышали когда-нибудь во время войны, чтобы мама молилась, искала Божией помощи?

– Все время молились. И бабушка, и мама. Мама вообще в дорогу не выходила, не перекрестившись. А бабушка практически ежедневно ходила в один-единственный оставшийся действующий храм в Козельске – собор Благовещения Пресвятой Богородицы. Кстати, в этом храме служил отец Никон Воробьев, известный подвижник (прим.: согласно источникам, храм все-таки пережил закрытие, но во время войны был вновь открыт и уже не закрывался; остальные храмы Козельска были закрыты и переделаны под различные светские нужды). 

А мама в нашем храме пела на клиросе. Вся семья были голосистые, со звонкими, чистыми голосами! Одна из дочерей папиного брата, дяди Никанора, старшая Антонина, даже пела в Большом театре в столице, но потом, к сожалению, заболела и утратила голос. Когда мы переехали в Москву, она к нам приезжала. Как у нас дома запоет – все с улицы в окно заглядывали!

К югу от Козельска была расположена деревня Дешовки. Это было многолюдное поселение, стоящее на богатых заливных лугах. Но вот своего храма у них не было, и они ходили в единственный действующий – Благовещенский. Дешовские на все праздники ходили в церковь, а для этого нужно было пройти фактически через весь Козельск. И когда они шли на службу, это была даже не группа – это была демонстрация.

– Ну это прямо миссионерство!

– Да. Мы выходили на горку и смотрели, как они шли, шли и шли нескончаемым потоком. Мужчины в атласных рубашках – красных, белых, розовых, и женщины в нарядных кофточках. Такую картину мы наблюдали до 1948 года, пока не переехали в Москву. Может быть, они и потом ходили, и сейчас ходят.

 

Беседовала Диана Колычева, Pravprihod.Ru.
Фото автора и предоставленные Татьяной Николаевной Бисеркиной.