Иоанновский приход

ИОАННОВСКИЙ СТАВРОПИГИАЛЬНЫЙ ЖЕНСКИЙ МОНАСТЫРЬ

Вещие сны. Рассказ

I

Солнце нестерпимо жжёт обгоревшую кожу. Дыхание выжигает живительную влагу. В глазах двоится и неестественно выгибается.
Он плетётся вдоль линии крестов по горячему песку босой в лохмотьях, то и дело, зажимая уши руками. Стоны распятых на крестах людей вызывают лихорадочную дрожь. Он останавливается и смотрит в обескровленные лица. Обвисшие тела вздрагивают от каждого удара ворона клювом в глаз. 
Рассудок не в состоянии осознать безмерность человеческих страданий. «Смерть, приди к ним!» – шепчет он пересохшими губами и падает на колени. Уткнувшись головой в песок, он видит сине-фиолетовые разводы на чёрном фоне закрытых глаз; звук закипающей воды шумит в ушах пузырьками уходящей жизни. 
Пронзительный крик заставляет его очнуться и встать. Он смотрит сквозь плывущую пелену на поднимаемый крест, видит лицо и вдруг, что есть силы, кричит: - Не-е-ет! – Он бросается к кресту и врезается в твердь стального щита. Железная рука хватает за горло и отрывает от земли.
– Что, не нравится? – сиплым басом шипит в лицо стражник. – Хочешь вместо? – Взгляд из-под шлема предельно враждебен.
– Что, язык отсох? Отвечай! Ну-у! – и трясёт ещё и ещё, как пустую погремушку, пытаясь извлечь звук. 
– Да, – хрипит, задыхаясь, сказал он. 
– А говорили, последний, – ухмыляется палачам сиплый бас, – распните его на другой стороне креста, он хочет вместе. 
– Вместо! Вместо!! Вместо!!! – Его негодующий протест – глас вопиющего в пустыне: одежды сорваны, руки растянуты, и остриё гвоздя касается запястья. На кресте сзади рвёт сердце надрывный стон. 
– Каждый умирает в одиночку, – бормочет недовольный палач. – Ну, вместе так вместе. Получи, как просил, – и поднимает над гвоздём кувалду. 
– Прости, что не сберёг, – успевает крикнуть он за спину и куда-то в вечность. Животный страх парализует волю. Тысячи игл вонзаются в нервы. Кровь закипает и волос превращается в пепел. 

***

Андрей Сергеевич Смолин за свою долгую трудовую жизнь специальным корреспондентом бывал во многих «горячих точках» и 
повидал немало. Парализующий волю страх он испытал лишь однажды - в падающем вертолёте, но это было давно.
Сейчас, во сне, похожее чувство вновь напомнило о себе. 
«Белое солнце, чёрные вороны, но кто на кресте? Не вижу!».
Крутящиеся в голове фрагменты по колориту и натуральности деталей больше походили на реальные события, чем на сон. Вот только в жизни Смолина ничего подобного происходить не могло. 
«Что за пилатовщина? С чего бы это? И главное – зачем?» – озадачился Андрей Сергеевич. 
«Михаил Афанасьевич, – попытался мысленно пошутить он, – Ваши труды я на ночь не читал».
Он встал с постели с желанием поскорее смыть ощущение прилипшего к телу песка.
Взглянув на себя в зеркало, он вспомнил, что во сне выглядел иначе: тот был лет тридцати, с длинными волосами, с чёрной щетиной на худом лице, с глазами полными сострадания. Лет 30 назад, когда Смолину было 30, они, может, и были чем-то похожи, но растительность на его лице никогда не была такой густой и чёрной. 
«Почему непохожесть не смутила меня?», – удивился Андрей Сергеевич. «Фрагменты из прошлой жизни?» – других версий в голове не возникало. На вопрос «Зачем?» – ответа не было вовсе.
Он пригладил ладонями взлохмаченную стрижку русых волос уже тронутых сединой, провёл пальцем по морщинкам под глазами и, печально улыбнувшись своему отражению, подумал: «Слава Богу, что ничего не болит, и в душе ещё светит солнце».
Приняв холодный душ и растерев полотенцем тело, Смолин по своей журналистской привычке пошёл в кабинет – ему хотелось записать подробности странного «кино». 
Раздвинув шторы, он посмотрел в окно: в жёлтых конусах фонарей кружились снежные хлопья, засыпая спящий город пушистой белизной.
Часы пробили пять. Откуда-то взявшаяся муха ползла по стеклу. Он хотел было прихлопнуть её, но, вспомнив чёрное месиво слепней, в глазницах распятых, опустил руку, и муха куда-то уползла.
Вид медленно падающего снега не приносил успокоения: навязчивым послевкусием появилось и не хотело уходить волнующее ощущение незримого присутствия кого-то рядом. 
«Давно я не был в церкви», – подумал он и, подойдя к иконе, зажёг лампадку. 

II

Монастырь с усыпальницей Иоанна Кронштадтского на Карповке в темноте зимнего утра едва просматривался сквозь многослойную сетку снегопада.
Постояв у входа и не войдя в храм, Смолин вернулся к машине: смутная тревога влекла его туда, где он не был много лет – к блаженной Ксении на Васильевский остров.
Воскресное утро казалось глубокой ночью. Высвечивая фарами летящие навстречу снежинки, машина неспешно, словно на ощупь, поехала по утратившим границы улицам. Было что-то мистическое в безлюдности зимнего города.
Смоленское кладбище утопало в свежевыпавшем снегу. От его белизны утренние сумерки казались светлее.
У часовни святой блаженной Ксении Петербургской, прижавшись ладонями к стене, темнели неподвижные силуэты первых прихожан. 
Обойдя часовню три раза, как заведено – против часовой стрелки, Смолин вошёл внутрь. 
Молебен ещё не начался. Одинокая женская фигура неподвижно стояла на коленях, прижав голову к полу. Тёмно-фиолетовый цвет её платка на фоне светлого мрамора раки и золота надписи «Святая блаженная Ксения», привлёк его внимание волнующим сочетанием цветов. В памяти всплыл белый осколок фарфора, найденный им ещё ребёнком на весеннем газоне у своего дома на одиннадцатой линии Васильевского острова. 
Оттерев налипшую землю, он увидел тогда фиолетовый узор в обрамлении золотых извилистых линий. Солнечные зайчики играли в них сиянием настоящего сокровища. Тот осколок счастливого быта когда-то живущих людей стал его любимой игрушкой и источником детских фантазий.
Так и не дождавшись, когда женщина отойдёт, Андрей Сергеевич подошёл и приложился к мощам. 
– С Вашей спутницей всё в порядке? – прикоснувшись ладонью к его плечу, заботливо спросил священник. «Это не моя спутница», – хотел было возразить он, но присел и, склонив голову к уху, повторил вопрос священника: – Сударыня, с Вами всё в порядке? – Она шевельнулась и, оставаясь на коленях, выпрямилась. 
Он помог ей встать. Платок упал на плечи, и Андрей Сергеевич увидел серые волосы, заплаканное лицо и, словно выточенную искусным мастером, совершенную линию профиля. Она повернула голову и посмотрела на него. Он слегка отшатнулся: вертикальный шрам разделял левую половину молодого лица на две части.
– Спасибо, – прошептала она и, прикрыв голову и лицо платком, добавила: – Оставьте меня, я дальше сама.
– Да-да, конечно, – он отпустил её руку, отстранился и вышел на улицу. Чувство стыда за свою реакцию, как за пощечину невинному ребёнку, кольнуло где-то внутри. Смолин глубоко вздохнул и осмотрелся.
Морозный воздух после ночного снегопада был приятно свеж. У петербургской Стены Плача, как он называл салатные стены часовни, начинали собираться люди. 
Кто-то ходил кругами по скрипучему снегу; кто-то стоял, прижавшись к стене; кто-то крестился, опуская записку в ящик похожий на почтовый, только чёрный. В большом подсвечнике с песком пламя церковных свечей едва колыхалось.
Рядом остановились две женщины. В тишине морозного утра их тихие голоса были хорошо слышны. Внимание привлекла загадочная фраза: «Что же ты каждый день топчешь меня ногами?» – молодой голос умолк.
– А как она выглядела? – спросила стоящая рядом с ней женщина.
– Трудно сказать, я просто знала, что это – Ксения. Когда я нашла в машине под ковриком бумажную иконку святой, я купила её перед экзаменами, только тогда я всё поняла и меня как током ударило.
«Эх, молодость, – подумал Андрей Сергеевич, – сначала просим, получив – забываем». 
Всё на Смоленском кладбище напоминало ему его собственные молодые годы, когда он, ещё студентом, работал в храме Смоленской иконы Божией Матери сторожем, истопником и дворником – сутки через трое. В его келью – комнатку в подвале храма, иногда заходили интересные люди. Чего только стоила та сухенькая старушка, помнящая революцию семнадцатого года. 
Она постучала в дверь. Было темно и морозно. Андрей напоил гостью чаем и поинтересовался, где она успела так замёрзнуть? В те восьмидесятые, безбожные годы её рассказ о сорока священнослужителях, заживо закопанных на Смоленском кладбище, был воспринят Андреем как плод старческого слабоумия. Подробности о шевелящейся на следующий день земле, виденные ею, были для него тому подтверждением. 
Уже потом, в годы перестройки, когда в связи с обсуждением истории убийства председателя ПетроЧК М. С. Урицкого была приоткрыта тайна об акте возмездия – казни сорока священнослужителей Петрограда, – Смолин пожалел, что не поверил той улыбающейся, как ребёнок, интеллигентной старушке: местонахождение могилы до сих пор вызывает сомнение.
Стало совсем светло. Среди надгробий и засыпанных снегом тропинок он с трудом отыскал небольшой чугунный крест, зажёг и поставил свечку в ящик на торчащей из земли металлической трубе и прочитал на листе бумаги приколотой к доске рядом: «40 мучеников Смоленского кладбища. Убиенные 5 сентября 1918 г. священники, диаконы и монахи – заживо закопанные в вырытую собственноручно могилу в богоборческое время, когда потерявшие разум русские люди убивали тех, кто их крестил, венчал и прощал им грехи». 

Снег между могил был особенно глубок, и брюки на коленях становились всё мокрее. Поиск памятных надгробий становился похожим на блуждание слепого котёнка, тем более, что от огромных когда-то любимых деревьев остались лишь торчащие из снега полусгнившие остатки стволов, а от самых красивых памятников – только постаменты. 
По дороге к Смоленской церкви Андрей Сергеевич вспомнил странствующего монаха, который в благодарность за предоставленную ночёвку показал ему место расстрелов священнослужителей на Смоленском кладбище. 
Церковь Воскресения Христова находилась рядом, но была огорожена бетонным забором. Отыскав проход, Смолин с удовлетворением увидел, что реставраторы оставили кусок стены нетронутой. На уровне пояса в гранитном цоколе оставалось широкое углубление от тысячи пуль, а на уровне головы в кирпичной кладке выбитая пулями яма была несравнимо меньше. 
«Возможно, что перед расстрелом их ставили на колени, – подумал он, – но больше похоже на то, что большевистские начальники «великодушно» предоставляли возможность подольше пострадать за Христа, приказывая стрелять в живот». 
Держа ладони на холодном граните и остро ощущая напряжённость поля крошечного кусочка Русской земли и такую тревогу, будто его самого сейчас расстреляют, Смолин с болью в сердце осознавал, через какую мясорубку была пропущена его многострадальная Родина.

Андрей Сергеевич стоял в Смоленской церкви и не мог сосредоточиться на Литургии. Набившийся под брюки снег таял и капелями стекал в ботинки.
За прошедшие годы убранство церкви осталось прежним, только потускнело под слоем сгоревших свечей и не отмоленных грехов.
Монах тогда так и не вернулся из города за своими вещами, и его подрясник остался висеть чёрной тенью, как память, в углу кельи.
Вспоминались огни топок в подвалах храма; как он тайком уходил с работы на лекции в университет, а с лекций убегал на работу, чтобы подкинуть угля. 
Студентом Андрей был далёк от веры, но по ночам он любил постоять под куполом храма и в звенящей тишине громко нараспев прочитать «Отче наш», других молитв он не знал. Одиночество и ночные тени церковного полумрака наполняли его ощущением единения со смотрящими на него со всех сторон святыми. Они как будто улыбались и говорили ему: – Мы помним тебя ещё младенцем в крещенской купели; помним малышом, когда ты стоял здесь, держась за юбку своей бабушки.
Житие святых Андрей никогда не читал, но ему казалось, что все они – его старые благожелатели...
Тёмные осенние ночи, оранжевые кленовые листья в жёлтом свете фонарей вокруг голубых стен храма. Тогда ему часто казалось, что листопаду не будет конца, и он мёл и мёл листья веником из берёзовых прутьев, а устав, уходил в таинственную темноту кладбищенских дорожек, в шум ветра и летящей листвы гулять в ночи среди старинных надгробий и чёрных силуэтов огромных деревьев. 
Всё это было в другой стране, которой уже нет, и как будто в другой жизни, которую уже не вернуть, но это было здесь.

III

Выйдя из широкой арки кладбищенских ворот, Смолин пошёл к машине. 
Вдалеке, навстречу ему шла женщина в фиолетовом платке. Приближающийся стройный силуэт поглотил его внимание. Дойдя до машины, он подождал.
– Здравствуйте. Вы узнаёте меня?
Она остановилась и ответила: – Узнаю.
– Меня зовут Андрей. По-моему, Вы замёрзли. Давайте я подвезу Вас, – и открыл перед ней дверь. Женщина стояла и смотрела на него, как на приведение. Шрам на лице уже не казался ему таким безобразным. Серое пальто в цвет её волос было явно не по сезону. На вид ей было лет тридцать. В блестящих от слез глазах было столько боли, что в них невозможно было долго смотреть. 
Она первая прервала неловкую паузу:
– «Сударыней» меня ещё никто не называл. Сегодня утром Вы испугались. Это так страшно? 
– Нет, не страшно, – улыбнулся он, – мне даже понравилось.
– Вам понравился шрам? 
– Мне понравилось отсутствие косметики на вашем лице. Сейчас это большая редкость.
– Поэтому Вы вздрогнули? – бархатистый голос незнакомки дрожал вместе с телом.
– Я вздрогнул от красоты Вашего лица. Послушайте, я тоже замёрз, садитесь же!
Она нерешительно села. Андрей Сергеевич захлопнул за ней дверь и, обходя машину, подумал: «Без шрама была бы красавицей. Впрочем, похоже, что красота её души затмит любую внешность». 
Он включил климат-контроль и подогрев сидений.
– Сейчас Вам станет тепло. Ваши руки совсем побелели. Где Ваши рукавички?
– Оставила где-то. 
– Давайте Ваши руки. 
– Зачем? 
– Давайте.
– Возьмите.
Узкие ладони с длинными пальцами были белые, как фарфор и холодные, как лёд. Он держал их в своих больших ладонях, как держат бабочку – боясь навредить и боясь упустить. Тот белый осколок фарфора из детства вновь проплыл в его памяти. 
Глядя на увядающую кожу своих рук, он ощутил неловкость и сожаление за быстротечность улетающих лет. 
– Спасибо. У Вас горячие руки, – поблагодарила она и деликатно освободила ладони.
– Пожалуйста. Куда поедем? – Она молчала.  
– Где Ваш дом? 
– Мой дом в Вологде. 
– В Вологде? – шутливо удивился Смолин и полусерьёзно добавил: – Боюсь, что сегодня не успеем. 
Вертикальная линия шрама дрогнула в безмолвной улыбке. 
– Я не услышал в вВаших словах вологодского говора. Вас как зовут?
– Зачем Вам это? Сейчас я согреюсь и уйду.
– Мне нравится цвет Вашего платка.
– Правда? Я рада. В нём два цвета – фиолетовый и тёмно-синий. Я вязала его в две нити, – лицо её просветлело, и она улыбнулась ему очень по-доброму.
– Мне правда нравится этот цвет, и он идёт Вам. Как Вас зовут?
– Андрей, меня зовут Марией. 
– Мария, мне кажется, что Вам сейчас одиноко, и что Вам надо с кем-нибудь поделиться своим горем. 
– Одиноко? – она тяжело вздохнула. – Спасибо, Андрей, за Вашу доброту, но я уже поделилась своим горем со святой Ксенией.
– Может я тоже смогу быть чем-нибудь полезен? 
– То, о чём я просила – исполнить могут только святые. Вчера я ушла из дома и всю ночь просидела на вокзале, но, пожалуйста, не расспрашивайте меня о моей личной жизни.
Смолин, профессионально вслушиваясь в речь Марии, поражался чёткости произношения каждого звука. Мягкий тембр её голоса был исключительно приятен ему. В нём угадывалась доброта и тонкое душевное устройство. 
– Вы меня слушаете? – спросила она, озадаченная его затянувшимся молчанием.
– Я Вас услышал. Пожалуйста, услышьте и Вы меня: я живу один в большой квартире, в Вашем распоряжении свободная комната, – она опять посмотрела на него испуганным взглядом.
– Вы ставите меня… Нет, это я сама нахожусь в безвыходном положении. Я не знаю, как мне быть.
– Быть или не быть? – задумчиво продекламировал Смолин. 
– Этот вопрос не мы решаем, – серьёзно ответила она. 
– Возможно, – согласился он, всё больше и больше удивляясь происходящему сегодня с ним.
– Извините, Андрей, я очень устала, у меня не осталось сил для продолжения беседы. И ещё: у меня нет денег. В моей сумочке документы и мелочь. Если Ваши помыслы чисты, то я приму Ваше предложение. Пообещайте. – Её слова были неспешны и значимы.
– Я обещаю, Мария, что мои помыслы чисты. 
Она помолчала и, прикрыв глаза, тихо сказала:
– Мы встретились с Вами в часовне святой блаженной Ксении. Пожалуйста, Андрей, помните об этом.
Смолин удивился ещё раз – их мысли совпали. Он тронулся с места, и они поехали к его дому.
В машине стало тепло, и Мария не заметила, как уснула. Ей снился сын – он висел в воздухе и гладил её по голове. «Подожди родной, мы скоро будем вместе». – Она проснулась и, не открывая глаз, уплыла в хаотичные фрагменты прожитой жизни.
Когда-то, в младших классах, Маша поехала с отцом из Вологды в родное мамино село Ферапонтово. На кладбище на сорок дней собрались разные люди. Они говорили про маму и пили, не чокаясь. Тогда Маша спросила папу, почему все говорят о маме в прошедшем времени? Ведь иногда она приходит и с ней можно разговаривать – значит, мама живая.
Отец был пьян и ничего не понял. Он говорил нехорошие слова, и они были черного цвета. Маше стало обидно за папу и так жалко себя и маму, что она заплакала и убежала. Она шла, куда глаза глядят и говорила себе, притопывая ножкой, что никогда не будет дружить с мальчиком, который пьёт водку. И никогда и ни за что не будет пить её сама. Она собрала букетик ромашек, подкинула его над головой и повторила: – Никогда!
Сейчас, сидя в машине с незнакомым мужчиной, убитая горем утраты, предчувствуя скорую развязку, она хотела понять, как же так получилось? Как она попала в этот мучительный лабиринт, не имеющий выхода? 
В памяти всплыли волнения вступительных экзаменов и чувство восторга от слова «принята». Академия художеств: учёба, учёба, учёба. Запахи красок, мольберты, картины; её скромные одежды и красивые ухаживания профессоров - всё было пронизано ощущением сказочного полёта. Где-то тогда и «грянул выстрел». 
Конечно же, всё началось в ту роковую ночь...

IV

Машина подъехала к дому. Желая сохранить тепло, Андрей Сергеевич глушить двигатель не стал.
Он долго рассматривал неведомо как возникшую в его жизни особу.
Волнующая мысль о том, что ночное ощущение присутствия кого-то рядом как-то связано со спящей рядом женщиной, выпорхнула из глубин подсознания фиолетовой бабочкой и никак не хотела вернуться обратно.
«А ведь мне жаль, что по возрасту – мы не пара», – признался себе Смолин. «Когда 20 лет и 40 – тогда ещё есть будущее; когда 30 и 60 – есть только кусочек настоящего. На лице одни глаза остались, похоже, плохи её дела. 
Тот воин в доспехах и в шлеме, который тряс меня, как погремушку, подменил «вместо» на «вместе», и я никого не спас и себя погубил. Не может быть, чтобы простое предупреждение «не верь словам – не будь наивным» было донесено так сложно, это всё равно, что из пушек по воробьям. Сон показали мне для чего-то другого. 
Как это я не заметил – пуговицы на пальто тоже фиолетовые. В волосах нет седины, а цвет серый, как питерское небо, и от самых корней, может натуральный?».
– Вы на меня смотрите? – спросила Мария. – Она открыла глаза и посмотрела на него.
– Вы видите закрытыми глазами. Мы приехали, не хотел будить Вас.
– Спасибо. 
Андрей Сергеевич показал свою квартиру, положил в ванную комнату комплект чистых полотенец и, вспомнив про пустой холодильник, сказал:
Мария, я покину Вас ненадолго. Вы располагайтесь.
– Спасибо, – улыбнулась она.
Когда он вернулся с продуктами и открыл дверь, то наткнулся на одетую и стоящую у порога, Марию. 
– Я не смогла открыть Вашу дверь. Мне надо уйти. Выпустите меня.
– Одну минутку. Я не держу Вас, но объясните, что произошло? 
– Вы следили за мной. Вас подослал мой муж? Вы знаете мою подругу? – её слова были наполнены болью обиды.
– Мария, прошу Вас, успокойтесь. Я ничего не понимаю.
– Не притворяйтесь! Вы всё понимаете!
– Объясните, почему Вы задаёте мне эти нелепые вопросы? Откуда они взялись?
– Что лежит на Вашем столе? – в глазах её вновь заблестели слёзы.
– Я не выпущу Вас в таком состоянии. Снимите, пожалуйста, пальто и давайте вместе посмотрим, что лежит на моём столе.
Она вся сжалась и, упав на колени, в отчаянии зарыдала:
– Что вам всем от меня надо?
Боль сострадания заставила Смолина присесть и, едва касаясь кончиками пальцев, погладить её волосы цвета петербургского неба.
Второй раз за сегодняшний день он поднял Марию с колен и, медленно отведя в кабинет и сняв пальто, усадил в кресло.
– От кого Вы получили то письмо на столе, – взяв себя в руки, спросила она.
– Какое письмо? Вы читали мои записи?
– Этот лист лежит сверху, я на него только посмотрела – я читаю «с листа».
– Это не письмо, эту страничку я написал и распечатал сегодня ночью. Иногда мне снятся необычные сны, я называю их вещими, после них я сразу просыпаюсь.
– Этого не может быть, – возразила она.
– Почему же не может? Бывает, что сон трудно понять, а детали как-то быстро исчезают из памяти. 
– Андрей, этого не может быть потому, что это мой сон. Он снился мне осенью. О нем знала только моя подруга.
– Мария, я не знаю Вашу подругу.
– Тогда как Вы узнали про сон?
– Вы не услышали меня – сегодня ночью он приснился мне.
– Но этого не может быть!
– Я с Вами полностью согласен – этого не может быть. Мария, кто был вторым на кресте в Вашем сне?
– На крестах, мне так казалось, были мы с сыном. Я целовала ноги тому, от кого пахло смрадом.
– В Вашем сне два креста, и я не целовал никому ног, значит сны разные.
– Пусть разные, но там и там присутствует одинаково невозможное – распятие.
– Мария, я ничего не знаю про Вас и про Ваш сон. То, что Вы сейчас сказали, меня тоже волнует. Но в этом нет ничего сверхъестественного, ведь крест – это символ страдания, и думаю, что не только мы с Вами видели его во сне. Давайте отвлечемся от мистики и вместе накроем на стол. 
– Подождите, – и, накинув на плечи фиолетовый платок и передёрнув плечами как будто от холода, продолжила, – мне надо прийти в себя, со мной что-то происходит. Я ведь знаю, зачем мне приснился тот сон. 
– И Вы можете объяснить это мне?
– Могу, но это долго. 
– Я никуда не спешу. Хотите кофе?
– Когда мой муж пьёт, то он становится агрессивным и невменяемым, – не обратив внимания на его вопрос, начала Мария свой рассказ: – Потом он всё отрицает и ничего не помнит. Он бывший спортсмен и мастер боевых единоборств. В пьяном состоянии он страшен. В одно касание, как он говорит, он может сделать человека инвалидом. Когда я училась в Академии художеств, то за мной ухаживали профессора, не говоря уж о студентах. После замужества вокруг меня образовался вакуум. Он очень ревнив и каким-то образом всегда знает, где я нахожусь. Знакомые мужчины боятся ко мне даже подходить. 
– Он Вас бьёт?
Она кивнула.
– Где Ваш телефон? 
– Дома оставила.
– Это хорошо, теперь он не будет знать, где Вы. Если, конечно, в Вашей сумочке нет «маячка».
– Пожалуйста, не перебивайте меня.
– Молчу.
– В день знакомства он спас мне жизнь. Я иногда задаю себе вопрос, а хорошо ли, что спас? И утешаюсь только одним ответом – «от Меня это было».
Плохо не то, что я никогда не любила его; не то, что я стала его рабыней; и не то, что он примитивен, и всю жизнь мы смотрим в разные стороны. Плохо то, что мы оба глубоко несчастные люди, но при этом он никогда не отпустит меня и убьёт любого, кто будет со мной. Он мстит мне за то, что я не люблю его. 
Врачи в больницах неоднократно предлагали мне подать на мужа в суд, но каждый раз он угрожал расправой. Он говорил, что если его посадят, то его друзья найдут меня под землёй. И это не пустые угрозы, поверьте. 
Он давно хотел заставить меня разделить с ним «радость» пьянства. Его желание с годами приобрело маниакальный характер. При очередном отказе он повалил меня на стол спиной в тарелки и стал вливать мне в рот водку из бутылки. 
Прибежал сын, ему тогда было восемь лет. Он кричал: – Папа, папа, не надо. – Он пытался защитить меня. Потом был глухой удар, и сын затих, а муж продолжал вливать в меня водку. Я подумала, что он убил сына, и мой рассудок помутился. 
Захлёбываясь, я нащупала на столе нож. Он перехватил мой кулак и разрезал мне лицо моей же рукой. Было много крови. После этого у сына началась эпилепсия. Врачи старались, но приступы повторялись все чаще. Когда мне дали адрес целительницы, я, грешная, забыла про Бога.
Она сказала, что вылечить эпилепсию не может, но может перенести болезнь на другого человека. Для этого ей нужен донор. Я недолго думала – главное было вылечить сына. Целительница сказала, что ей понадобятся три дня на подготовку и чтобы я тоже готовилась. Я отдала ей все деньги, которые у меня были. Она отрезала прядь волос у сына и у меня, и мы ушли. 
Мне было страшно – я представляла себя больной. Во вторую ночь приснился сон. Во сне я знала, что сын должен умереть. Я ползала в ногах, я рыдала, я просила у кого-то очень страшного, я даже не посмела поднять глаза, взять вместо сына меня, и он согласился, но жуткая тревога не отпускала. 
Потом я увидела вдалеке два креста с двумя распятыми. Лиц, правда, я не видела. Я проснулась и сразу поняла, что колдунья погубит нас. Позвонить ей и отказаться на основании сна я не могла. На третий день она позвонила сама и сказала, что такой ответственности взять на себя не может и чтобы я не звонила ей больше никогда. 
– А что с сыном?
– Три месяца назад сын выпал из окна. Ему было девять лет. 
– Простите.
– Иногда мне кажется, что я схожу с ума. За минуту до того, как Владимир спас меня от бандитов, к моему лицу было прижато лезвие ножа, тогда я осталась невредимой, но через девять лет, точно по тому месту, моё лицо было разрезано моим спасителем – спасителем, который вскоре сам стал бандитом.
Я с детства знала, что ни за что не свяжу свою судьбу с человеком, который пьёт. В результате – живу с алкоголиком.
Мне снится кошмар, а через несколько месяцев я смотрю на лист бумаги в случайной квартире и вижу свой сон второй раз. Да, пусть детали разные, но чтобы там и там двое распятых людей – есть от чего сойти с ума. Вам не кажется, что нам надо как можно скорее расстаться? 
– Нет, мне так не кажется. Более того, мне кажется, что нам не надо расставаться.
Мария смотрела Смолину в глаза, а ему казалось, что она смотрит куда-то сквозь него. Что убитая горем, загнанная в угол женщина со шрамом на лице, с синевой под глазами, с провалившимися щеками, выглядя истерзанной мученицей, остаётся божественно красивой. Что за бесконечностью боли её глаз скрывается вторая половинка его души.
– Мне страшно, – голос её дрогнул. – На этом свете мне недолго осталось.
– Ваши страхи от усталости и одиночества. Вы боитесь смерти?
– Похоронив сына, я постоянно думаю о ней. Я боюсь Бога.
– Вы про добровольный уход из жизни?
Она не ответила.
– Вы так глубоко верите?
– Вам кажется, что это глупо?
– Нет. Глупее тех, кто утверждает, что Бог есть, могут быть только те, кто Его отрицает. Просто, стремлюсь к такой вере сам.
– Вы читаете Юнга?
– Нет, – и шокированный тем, что она правильно определила автора его слов, добавил: – Ну да, это его слова.
– Я продолжаю жить потому, что верую, – и, помолчав, добавила: Верующей я стала после смерти сына. Господи, прости меня грешную. Но давайте не будем об этом – вера для меня глубоко интимна.
– Хорошо, не будем. А что Вы, Мария, больше всего сейчас хотели бы?
– Больше всего? Оказаться в детстве с мамой. Я её очень любила. Если бы Вы видели, как она рисовала. Я плакала, смотря на её работы простым карандашом.
– Она художник?
– Нет – это природный дар. Сегодня ночью на вокзале я вспоминала мамины рисунки и рассказы о жизни Ксении. Поэтому-то утром я и оказалась на Смоленском кладбище.
– Удивительно.
– Извините, не поняла, что Вас удивило?
– Сегодня утром, подойдя к дверям храма, в который хожу много лет, я впервые не вошёл в него.
– И что? Почему Вы не вошли в него?
– Когда-то, ещё студентом, я работал в Смоленской церкви. С тех пор прошло много лет. Я переехал в другой конец города и бывал там всего несколько раз. А здесь вдруг резко захотелось.
– И что тут удивительного? – но тут же, будто о чём-то догадавшись, Мария добавила, – или Вы хотите сказать, что случайностей в жизни не бывает?
– Я отвечу словами апостола Павла: «О, бездна богатства и премудрости и ведения Божия!».
Она подхватила и закончила цитату:
– «Как непостижимы судьбы Его и неисследимы пути Его!».
– Мария! Как Вам это удаётся? Вы читаете мысли? 
– Недавно я интересовалась происхождением выражения «Пути Господни неисповедимы» и запомнила.
– Вы меня поражаете. 
– Это лишь случайные совпадения, – смутилась она и продолжила. – Вы сказали, что работали в церкви на Смоленском кладбище. Мне кажется, что над этим местом витают облака тайн. Вам так не кажется?
– Да, таинственное место. Там покоится прах многих известных людей. Например, «Подруга дней моих суровых Голубка дряхлая моя!». Первое захоронение А. Блока – тоже было здесь.
Родители митрополита священномученика Серафима Чичагова. Представляете, аристократ, блестящий боевой офицер, участник русско-турецкой войны, полковник, отец четырёх дочерей – в 34 года решает посвятить свою дальнейшую жизнь служению Богу. Прерывает свою стремительную карьеру, выходит в отставку, становится священником, а после смерти жены принимает постриг. Он духовный брат преподобного Серафима Вырицкого. Помните «От Меня это было»? Иоанн Кронштадтский был его духовным отцом. Живописец, музыкант, врач, духовный писатель. Он написал Серафимо-Дивеевскую летопись. Благодаря его трудам мы знаем о жизни Серафима Саровского.
– А почему он мученик?
– После мучительных допросов и ссылок он был расстрелян в 1937 году.
Есть на Смоленском кладбище одно малоизвестное место – северная сторона храма Воскресения Христова – место расстрелов священнослужителей.
– Там был расстрелян Серафим?
– Его расстреляли на Бутовском полигоне НКВД города Москвы.
А на том месте надо постоять хотя бы раз в жизни.

V

– И всё же, Мария, что бы Вы больше всего хотели? Только из реального.
– Из реального? Оказаться в селе Ферапонтово на маминой могилке. Потом зайти в Ферапонтов монастырь и постоять у фресок Дионисия в соборе Рождества Богородицы. Потом заехать в Вологду, погулять по своим улицам. Зайти в гости к отцу. Ему 55, но, по сути, он глубокий старик. Он много пьёт. Я не уверена, что он меня узнает – ум он давно пропил.
– Хотите, я завтра отвезу вас на машине в Ферапонтово? Мне тоже нравятся фрески Дионисия.
– Вы были в Ферапонтово?
– Был, лет 40 назад. Я простоял в соборе часа три в полном одиночестве: одно из ярких впечатлений жизни. Тогда туда экскурсий не водили, а напрасно – фрескам полтысячи лет. 
– Вы были на маминой родине 40 лет назад? – удивилась Мария. – Получается, что Вы годитесь мне в отцы. Я родилась через семь лет.
– Вам тридцать три?
– Да.
– Я чуть старше.
– Чуть – это лет на 17?
– Чуть старше Вашего отца.
– Правда? 
– Вас это огорчило?
– Почему-то да. Наверное, за отца обидно. На его фоне Вы выглядите молодым человеком. Простите за сравнение и не подумайте чего-нибудь такого. Я совсем запуталась.
– Мария, не так я стар, как пишет паспорт.
– Как Вы сказали? Это Вишневский?
– На этот раз это моё. Так что бы Вы хотели сейчас для себя, для своей души? – не унимался Смолин.
– Для души? Избавиться от душевных страданий и почувствовать покой.
– Вот! Был такой старец Нектарий Оптинский, он говорил о преодолении беспричинного страха: «Сложи руки крестом и три раза прочитай «Богородицу», и всё пройдет».
– Андрей, я не страдаю беспричинными страхами.
– Тогда пойдёмте на кухню пить чай. Уже время ужина, а мы не завтракали.
– Извините, но у меня нет аппетита. За последнюю ночь я не сомкнула глаз. Во мне пожар, я выгораю изнутри.
Думаю, что чашка чая погасит ваше пламя.
– Вы так шутите? Хорошо, чашку чая я выпью чуть позже.
– Я предложил Вам завтра съездить на машине в Ферапонтово.
– Спасибо. Сейчас зима и скользко, я лучше на поезде.
– Вам какие страны нравятся? Может вместо Вологды на тёплые моря? Я приглашаю.
– Андрей, похоже, что Вы ничего не поняли!
– Почему же не понял? Уверен, что солнце и тёплое море пойдут Вам на пользу. Помните, как у Бродского:

Когда так много позади 
всего, в особенности – горя, 
поддержки чьей-нибудь не жди, 
сядь в поезд, высадись у моря.
 

– Андрей! Вы меня не слышите! Ладно, если Вы так поэтично настроены, то мне сейчас ближе строчки Набокова:

Живи. Не жалуйся, не числи 
ни лет минувших, ни планет, 
и стройные сольются мысли 
в ответ единый: смерти нет. 

Она замедлила свою речь на последних двух словах и, сделав паузу, продолжила:

Будь милосерден. Царств не требуй. 
Всем благодарно дорожи. 
Молись — безоблачному небу 
и василькам в волнистой ржи...

Она замолчала.
– Первое слово было «живи». Мария, море вернёт Вас к жизни.
– Андрей, я замужем!
– Да, Вы замужем, но фиктивно.
– Не фиктивно, а реально. И это серьёзнее, чем Вы думайте. Я не рассказала Вам, чем занимается мой муж, о его страшных друзьях и о его возможностях.
– Интересно, о чём Вы ещё умолчали?
– Я рассказала Вам больше, чем положено при первом знакомстве. Я должна уехать в Вологду одна сегодня или завтра утром.
– Думаю, что Вы сгущаете краски. Надо нанять адвоката и развестись. Если Ваш муж член криминальных структур, и Вы скрываетесь, то Вам нельзя ехать поездом – билеты именные. Давайте я отвезу Вас на машине.
– Он ещё день-два будет в запое. Если Вы можете, то купите билет до Вологды. Вот мой паспорт. Только, я не уверена, что смогу вернуть Вам деньги.
– Вам надо выспаться. Я куплю билет на утро. А сейчас спальня в Вашем распоряжении.
– Спасибо, Вы правы, надо поспать.
Андрей, извините за вопрос...
– Да, пожалуйста, спрашивайте.
– Почему Вы один?
– Почему? Сам не знаю. Так сложилось. У меня была работа с частыми командировками, может, поэтому мы с женой расстались. 
– Вы моряк?
– Нет, я журналист. Точнее, я пенсионер.
– Журналист, командировки. А как же живут жёны моряков?
– Не знаю. Никогда не был женой, – улыбнулся он.
– Вам не откажешь в юморе. А дети?
– Дочь вышла замуж и живёт в другой стране.
– Спасибо, поняла. Вы не поверите, за всю жизнь я была за границей один раз – в Италии, ещё студенткой, когда захотела выучить итальянский язык. 
– Выучили?
– Да, у меня хорошая память, – с каким-то грустным сожалением, ответила она.
– Я заметил! – улыбнулся он.
– За приглашение к морю – спасибо. Андрей, Вы первый мужчина, который захотел со мной познакомиться за последний год после потери лица. Не скрою – Вы мне нравитесь, но у меня нет заграничного паспорта и я замужем. И ещё... 
Что-то голова закружилась, извините, потом скажу. Пойду я, в самом деле, лягу. Пожалуйста, разбудите меня к поезду. 

VI

...Конечно же, всё началось в ту роковую ночь. 
Молодая красивая женщина шла вдоль Невы по Университетской набережной. Она – иконописная красавица Академии художеств, наслаждалась видами любимого города в нежном свете белой ночи, гордилась собой и полученным красным дипломом. На душе было так легко и радостно, что она не сразу поняла, что происходит: с двух сторон её подхватили сильные руки и, молча, повели к машине. Мария не понимала, кто эти люди, она упиралась, говорила, что ее с кем-то спутали, но увидев водителя, стоящего у открытых дверей машины, всё поняла. Он бил битой по своей ладони и улыбался, явно довольный добычей. От его улыбки стыла кровь. 
– Помогите, – закричала она и стала яростно вырываться. Какой-то прохожий попытался вмешаться, но отлетел к гранитным перилам. В тот же миг Мария вырвала руку и вцепилась в лицо ногтями. Холод металла на горле заставил её замереть.
– Ещё раз дёрнешься, сука, голову отрежу, – яростно вбивая в неё каждое слово, процедил сквозь зубы тип с расцарапанным лицом.
Второй, прижав плашмя лезвие к щеке, вкрадчиво прошептал: 
– Будешь умницей – мордашку сохранишь и через недельку домой вернёшься.
Время остановилось. Крепко зажатая с двух сторон, Мария уже тогда поняла, что всё хорошее в жизни закончилось. 
Они медленно приближались к машине. Кто-то кричал и стремительно приближался. «Сейчас из-за меня кого-то зарежут». Она рванулась и неожиданно ощутила свободу. Дикий мат заглушил все звуки – сзади шёл бой. Она обернулась и увидела двух парней с ножами, лежащих в крови на гранитных плитах, и мелькающую в воздухе биту. Маша зажмурилась и тут же услышала крик: – В машину. – Она остолбенела от ужаса. Мужчина впихнул ее в бандитскую машину, сел за руль и погнал.
Мария, трясясь от страха, ощупывала себя – на ней не было ни единой царапины.
– Все остались лежать. Почему мы убегаем? 
И опять командный крик: – Быстро выходим. – Они выскочили из машины и долго бежали через дворы. 
– Больше не могу, – взмолилась Мария и остановилась. Чуть отдышавшись, она увидела на сером асфальте капельку крови необычного, как ей показалось, цвета – как будто в тёмно-красный кадмий добавили жжёную умбру. Оторвав взгляд от неприятного цвета, она посмотрела на своего спасителя. Перед ней стоял молодой, крепко сбитый, но не симпатичный ей мужчина. Его глаза прищурились в выражении снисходительного превосходства. Его руки были в крови. 
– Вам надо к врачу, – обратилась она к нему.
– Не надо. 
– Почему?
– Пожить хочется.
– Почему мы убегаем?
– По той же причине.
– Я не понимаю, поясните, пожалуйста.
– Не понимаешь? – усмехнулся он. – Я не уверен, что они живы. 
Преступность Питера мне не по плечу, да и плечо, похоже, сломано. Я здесь недалеко живу. Мне нужна перевязка. Поможешь?
– Конечно, – Вы спасли мне жизнь. Вы боксёр? 
– Что-то в этом роде.
– Как Вас зовут? 
– Володя я.
Драться Владимир любил: рукопашный бой был его профессией. Приз за победу в неравном бою за красивую женщину он не упустил – через девять месяцев у них родился сын.
Так Маша познакомилась со своим мужем.

VII 

Утром, не входя в спальню, Андрей Сергеевич разбудил Марию. 
Лёгкий завтрак прошёл молча: Мария замкнулась, а Смолин, видя её сосредоточенный уход в себя, отнёсся к этому с пониманием. 
Она казалась спокойной, полностью отрешенной от обстоятельств внешнего мира и в глубокой задумчивости всё время смотрела в пол.
Так они промолчали всю дорогу до самого купе в поезде.
– Мария, в этой коробочке – телефон с сим-картой на моё имя, – прервал долгое молчание Андрей Сергеевич. – Безлимитный тариф с интернетом оплачен за три месяца. С этого номера мужу и общим друзьям не звоните, иначе он Вас вычислит. 
В этом конверте – деньги. Купите себе пальто и тёплую одежду, а то простудитесь. Буду рад, если Вы обо мне когда-нибудь вспомните и позвоните. Мой номер внесен в память телефона. 
Я так и не понял, почему Вам надо ехать одной? – спросил он, но она продолжала молчать.
– Мария, я хочу, чтобы Вы знали, что у Вас есть человек, который готов вместе с Вами противостоять ударам судьбы. Возраст не позволяет мне надеется на наше совместное будущее, но…
– Андрей! – перебила его Мария. – Будущего нет! Будущее – это только то, что есть сейчас! – Тронутая заботой, она сделала шаг навстречу и почти прижалась к нему.
– Если это так, то останьтесь, не уезжайте. Мы будем вместе. 
– Спасибо. Я всегда буду помнить Вас, Андрей, и мы обязательно встретимся. Возможно, это будет не хмурый Питер, а залитый солнцем синий океан. Не знаю. А сейчас мне надо уехать одной. 
Вчера я не сказала Вам о последней моей неприятности: мне поставили плохой диагноз. Может это ошибка, может – нет, но я не хочу ничего предпринимать, на все воля Божия и, извините, не хочу об этом говорить. 
За деньги спасибо, но телефон, пожалуйста, заберите – он мне не понадобится и для Вас так будет лучше, поверьте мне. Мы скоро встретимся с Вами во сне.
Я хочу оставить у Вас эту папку. В ней справки из больниц на случай развода через суд. Без Вас она мне едва ли понадобится. Не читайте её содержимое – мне будет неприятно.
– Хорошо, не буду, – взяв папку, ответил Смолин. Больше ничего он сказать не смог, или не успел.
Проводница попросила провожающих покинуть вагон. Андрей Сергеевич написал на салфетке свой номер телефона и адрес, ещё раз посмотрел в глаза, словно хотел надолго запомнить, обнял и прижался губами к её лбу. Его знобило. 
В купе постучали. Мария прикоснулась губами к его губам и шепнула в ухо: – Теперь иди.
Поезд тронулся. В окне показалось плачущее лицо Марии. Андрей Сергеевич пошёл по перрону следом, потом побежал…

VIII

Дома, на письменном столе лежал листок бумаги с записью сна вчерашней ночи. Андрей Сергеевич перечитал его несколько раз и только сейчас осознал, что вчера, в то же самое время, когда ему снился сон, Мария сидела на вокзале и переживала трагедию собственной жизни. 
Он еще раз вспомнил поднимаемый крест, но увидел только яркий свет, похожий на отраженные лучи солнца. 
Каждый день Андрей Сергеевич ждал какой-нибудь весточки, но Мария исчезла бесследно.
Несколько раз он писал ей письма и клал их в стол.
Через полгода он увидел во сне её лицо. На нем не было шрама. Оно располагалось горизонтально в обрамлении аккуратно расчесанных волос. Мария была похожа на лик с иконы, только с закрытыми глазами и с выражением блаженства, будто она обрела большее, чем просто покой. На ресницы, на её лоб, на губы падали хлопья снега и не таяли. Пепельный волос стал расплываться и превращаться в серый туман. Смолин ощутил страх от мысли, что она уходит навсегда и открыл глаза.
Он вскочил с постели и сразу сел за письменный стол, – он спешил. Ему казалось, что на пути в «залитый солнцем синий океан» его признание ещё успеет догнать Марию, что ей будет приятно знать, что на земле остался человек, который будет вспоминать о ней с любовью, но вместо признания на бумагу легли его скупые строчки:

Касанья – шёлка паутинки,
Дыханье – свежесть трав весны.
Глаза в глаза, текут слезинки
С небес, из сердца глубины.

Невольный трепет, губ слиянье –
То были проводы мечты.
Объятья – нежности сиянье,
– Я таю вся.
– Чудесна ты.
 

Вновь одинокие восходы,
Грустят перроны, поезда...
Мгновенья поглощают годы:
Как страшно слово – «Навсегда»

Марию Андрей Сергеевич больше никогда не увидел, не осталось даже фотографии.

IX

Когда вновь всё занесло снегами, когда память спрятала в свои кладовые события предыдущей зимы, в один из вечеров Андрей Сергеевич достал из почтового ящика конверт. Обратный адрес был неразборчив. Он сунул его в карман и вспомнил о нём поздней ночью.
Почерк был мелким и читался с трудом.

Здравствуйте, Андрей!
Так получилось, что в той жизни, которая прошла там, вне стен монастыря, остался один человек, с которым моя душа не смогла порвать невидимые нити.
Когда мне было плохо, Вы протянули руку помощи и спасли меня для жизни вечной! 
Скоро исполнится полгода, как я нахожусь в женском монастыре. Дни моего пребывания на этом свете подходят к концу, и я мысленно прошу у всех прощения. 
И Вы, Андрей, простите меня Христа ради за всё! 
Недавно меня cоборовали. В моей душе не осталось обид. Простить всех оказалось трудно.
Когда я совершила этот подвиг, тогда меня покинули тёмные силы, ушла боль, как будто моё сердце взял в руки Бог, и моё существо переполнилось Любовью. Жалко, что невозможно выразить эти чувства словами.
Я часто вспоминаю часовню Ксении. Наша встреча была по её милости, и Ваш сон был к этому причастен.
Благодарю Бога за всё!
Я стою на пороге... Я постоянно молюсь, и мне не страшно...
Извините, что почерк не мой – писать уже нет сил. 
Пусть наша встреча «на залитом солнцем синем океане» произойдёт как можно позже: хочу успеть собрать все оттенки фиолетового из всех радуг, чтобы Ваша душа, увидев их, вспомнила тот забытый заснеженный день и фиолетовый платок на женщине по имени Мария.
PS. Сегодня я сообщила матушке своё последнее желание – отправить письмо через полгода после дня, когда для меня взойдёт новое солнце.


Андрей Сергеевич подошёл к окну. Ночной город был пуст. Он долго смотрел в темноту на жёлтые фонари вдоль дороги, на летящий под ними снег. Ощущение присутствия кого-то рядом появилось и вскоре исчезло, унеся с собой клубок невидимых нитей, отчего внутри нестерпимо щемило.

22.11.2019. 

Автор: Григорий Паперин, Иоанновский приход.
На фото: часовня Ксении Блаженной на Смоленском кладбище.
Фото: сайт "Окно в Петербург".

Иоанновский монастырь в Санкт-Петербурге,
наб. реки Карповки, д. 45.
Фото: photosight.ru 

Обратная связь